Просыпаясь, он чувствовал каждую кость. Дряхлое тело плохо слушалось, дыхание было хриплым. Немо Никто — так его звали, хотя это уже не имело значения. Он был последним. Единственным, кто еще помнил, каково это — стареть, болеть, знать, что все кончится.
Вокруг царил иной мир. Люди вокруг не старели. Они наблюдали. Для них его жизнь, его медленное угасание превратили в зрелище. Каждый его кашель, каждый неуверенный шаг транслировались на вселенских частотах. Бессмертная публика смотрела с холодным, научным любопытством, смешанным с развлечением. Последний смертный в истории — вот его роль.
В его скромную, обставленную по медицинским стандартам комнату пришел человек. Не врач. Журналист. Молодое, гладкое лицо, в глазах — не сочувствие, а профессиональный интерес. Он пришел за историей. За последней подлинной историей перед тем, как понятие "смерть" окончательно канет в прошлое, превратившись в музейный экспонат.
И Немо заговорил. Голос был тихим, прерывистым, но слова находились. Он рассказывал не о будущем, которого не застанет. Он говорил о прошлом. О мире, где у людей были имена, а не идентификаторы. Где любовь оставляла шрамы, а потери — пустоту, которую ничем не заполнить. Где каждый день был ценен именно потому, что их было ограниченное количество. Он говорил о запахе дождя на асфальте, о боли первой потери, о безумной, иррациональной надежде, которая гасла и разгоралась вновь.
Он рассказывал о том, как мир изменился. Как страх смерти растворился, а с ним ушла и острота жизни. Как бессмертные, наблюдающие за ним теперь, давно забыли вкус настоящего риска, подлинного отчаяния и той особой, хрупкой радости, что рождается только на краю.
Журналист записывал. Для него это были просто данные, любопытный артефакт уходящей эпохи. Для Немо — это было последнее свидетельство. Исповедь последнего человека, помнившего, что значит быть живым по-настоящему. Не вечным зрителем, а участником. Участником, чья история имеет начало, середину и неизбежный, собственный конец.
